kirillshustov

Очередной потерявшийся мальчик бредёт с косячком по улице, давит затылок в капюшон толстовки красной. Ему позволено ничего не думать, потому что думать незачем. Даже соблазну, паутиной покрывающему во взгляде меня неторопливого, суждено распасться на молекулы, словно мандариновое масло. 
Пускай, я надеюсь, что схвачу ударом шасси о землю эту липкую паутину в кулак, чтобы превратить её в тёплую красную толстовку для себя.

Челку поправляю и жалуюсь себе на шапку, волосы стянувшую зря. Стесняюсь десяти кило никому ненужных и набранных тоже впустую. Пустею смехом твоим в ответ негласным на все эти лишние телодвижения, словно в цирке солдат. Пускай такси едет дальше в безликое никуда вместе с пачкой сигарет для меня, оставленных на заднем сидении.

Крутись в этом дымном баре под джангл и прочее ломаное, столь мне не по духу сегодня которое, прости. Переминайся с ножки на ножку, так и не решаясь отравиться плясками, чтобы молочная кислота гудела на завтра в груди мышцах. И я может в рифме живу сейчас, как ты в ритме там, но крадётся эта тайна безуспешно сегодня, потому что замечена, схвачена и посажена на длинную цепь. Привезу ей завтра бананы, два килограмма худенькой обезьянке, которую согреть некому в этих долгих снегах. 

А под утро, выходя из подвала, сорвись на звонок мне уставший и грустный, от того, что не нашёл в толпе человека, ради которого действительно стоило это всё.

 

Острыми точками шум за окном стирает в пустоту всё то, что ещё вчера взрывалось калейдоскопом листьев в зеркалах луж. Всего пара часов, и уже становятся нужны перчатки, чтобы соприкасаться с этим белым холодом. И ещё пара минут, чтобы начать скатывать свою боязнь в небольшие шарики и бросать их в того, с кем вчера крутил глазками за барной стойкой, словно человек с белой тростью идущий по улице, будто ищущий жертву, которая поведёт его под руку до ближайшей сладкой подушки. 
И лишь комок холодный и влажный летящий в спину со смехом в ответ.

Он пинает меня ножкой под столом невзначай, кладёт ладожку на коленку и немного похлопывает, что-то вскользь говорит.

Ему нравится видеть, что жесты эти, знаки и позы греют меня, как я силюсь не сорваться и делаю вид. Неважно какой, только бы не открываться под удар, не двигаться во время грозы, не становиться собой даже на долю секунды.

Но я тихо давлю на шею ему сзади в отместку пальцем большим, а он закрывает глаза и жмурится.

Дым плывёт выше глаз в сумраке подвала. Когда мальчики начинают лупить прямую бочку, и бас щекочет откровенной октавой, я чуть теплею и так хочу проверить, что алкоголизм легко лечится в наручниках с завязанными глазами при помощи короткой плётки.

Жажда со звоном перекричать поглядывающему украдкой сквозь запах, на который мы идём и садимся около бара рядом. Но про это только шёпотом. А пока угостим себя ещё, улыбаясь и ожидая, кто первый сгорит.
Схваченные друг другом без слов, поймём с утра, что никто не потерян после пожара. Именно поэтому намёкам на текст не должно быть места.



20 & 25.10

   

Кажущиеся бесконечными тугие поля волн. Держат и разделяют. 
Густой чёрной краской покрытые волосы бьёт ветер на горизонте и несёт мне память глубоких проникновений и острых взглядов.

Я зажал эндорфин в кулаке. Крепко и без компромисов. Слишком легкомысленно сейчас разжимать ладонь и давать свободный ход тому, что может казаться безумством, густым и прозрачным как гречишный мёд. И я стою, нюхаю воздух, закрыв глаза в этой долгой степи, пытаясь вырезать эмоции на выдохе, чтобы не спугнуть тебя где-то там в зарослях микросхем.

Прошу прощения у себя за страх входящих сообщений, в которые превращён мной твой голос. Гашу телефоны, так и не заперев состояние в форму; нет резерва в моей костянной округлой коробке для этого.

Так легко отправить какие-то буквы, чтобы создать видимость общения и в ней утешить себя любым ответом. Но рано или поздно настаёт тот самый момент, когда желание живого, настоящего тепла под боком всплывает над поверхностью единиц и нулей, закрывает от взора их полностью, и уже ничего не видишь кроме этого желания.

Осенний воздух запахом горелой листвы задувает в форточку.
Мы ушли на разные кровати, закрыв дверку на полотенчико. Так удобнее избавиться от боязни играть по новым правилам, которые даже не успели обсудить.
Тонкий, двоякий, я лежу, за голову закинув руку с так и несорванным бумажным браслетиком после вчерашней прелюдии длинной в ночь ради этого глупого одиночества. Замираю в какой-то важный иероглиф, символ, знак, который нельзя никак считать иначе отворившему дверь в комнату, чем призыв к действию. И я обнимаю подушку со звёздами, закрывю глаза и жду, чтобы браслетик сорвал вошедший.

Страх подчинил эмоции логике, превратил меня в шифр слов и символов. Хотя, может быть, это и есть выбор между соблазном и благоразумием.